Записи сказок И.Г. Ростовцева
21.09.2010 09:59

Кульчек — угол. До ближайшего города 200 верст, до железнодорожной станции около 150. Подтаежное место на половине между Красноярском и Минусинском, в 20 верстах от Енисея. В деревне около 150 дворов, начальная школа, изба-читальня, потребиловка.

Сказки записаны от Федора Ивановича Зыкова, местного старожила-сказителя. Федору Ивановичу 79 лет. Это высокий, бодрый еще старик с видом библейского патриарха. Копна белых волос на голове, хорошие живые глаза, вполне почтенная седая борода. Длинная ситцевая рубаха перехвачена по-старинному, шнурком. Широкие холщевые «шановары» спрятаны в короткие сагыры (ичиги) с растопырившимися голенищами. «Сагыры» эти кажутся лишними, ненужными к крупной кондовой фигуре старика.

В обращении, в разговоре Федора Ивановича сохранилась особая, свойственная только сибирякам-старожилам манера. Это сознание собственного достоинства, какая-то приподнятость, чинность. В старике не видно показного унижения перед «большой грамотой», которое встречается еще сплошь и рядом в нашей деревне; сразу видишь, что жил он по-своему неплохо (и знает это), достаточно сеял и косил, поджаривался всю жизнь на солнце и неделями утопал в снегу зимой. Нет в нем признаков городской и казарменной культуры, так как он в солдатах не служил, а в ближайшем городе бывал только несколько раз, зимой с обозом, а летом на барке с мукой. В общем, это настоящий сибиряк, пропитанный табаком и запахом хлеба, тайги, полевых трав и навоза.

При всем этом, Федор Иванович еще знахарь, сказочник и свадебный дружка. Но ни одна из этих способностей не превращается у него в профессию. В каждой роли он остается свободным, независимым мастером.

Знахарь он потому, что знает заговоры и верит в их действие. К тому же на них имеется еще большой спрос. Мучительные вопросы о Боге, племенном скоте, порче и т. п., которые решает долгими вечерами его деревня, им давно разрешены и не вызывают уже никаких сомнений. Он твердо уверен в правоте своих старинных убеждений и с особой значимостью по-прежнему шепчет над чашкой молитвы «от глаза», от колотья в боку и ломоты в пояснице. Кусок хлеба и угол обеспечены ему у сына.

Поэтому лечит он бесплатно. Это просто помощь в несчастье соседу или знакомому. Помощь из добрых побуждений. Рюмка водки здесь вполне уместна и заслужена. Женская глупость часто при этом выводит его из терпения. При мне он лечил бабу от «хомута». Больная со стоном рассказала ему, что у нее уж два дня, как отнялись ноги и руки, схватывает дыхание и т. п. Старик долго и сосредоточенно шептал что-то над стаканом, чертил в нем ножом воду, крестил его и отплевывался. Больная выпила и, жалуясь на злых людей, ее испортивших, заявила что у нее все время какой-то комок под бок подкатывается. «Подкатывается? — спросил, повысив тон, старик. — Что же ты сразу-то молчала?» — заговорил он возмущенно. «Это уж совсем другое дело», — решил он, подумав, и заново повторил над новым стаканом все то, что он проделывал первый раз.

В деревне до сего времени сохранилось еще тяготение к сложным свадебным обрядам, с князем (жених), дружкой, тысяцким и боярами. Желающие придать свадьбе особый блеск и внушительность приглашают дружкой обыкновенно Федора Ивановича. Ни в Кульчеке, ни в соседних деревнях никто, как он, не умеет с таким знанием и строгостью вести свадебный церемониал. Да никто так и не подходит к этой роли. Его осанистая фигура, с красивой, выбеленной сединой бородою, естественная важность в сознании первой роли в необычной праздничной обстановке очень подходит к торжественному, эпическому характеру свадебных обрядов. Не так давно его часто можно было видеть во главе шумного поезда «к венпу», или «от венца». Теперь — реже. Человеку, не желающему поступаться стариной, нужно уж сейчас заставить своего сына жениться «по всем правилам». Легкомысленная молодежь находит их часто или смешными, или просто нелепыми.

Сказочное мастерство не пользуется особым поощрением серьезных людей деревни. В лучшем случае про сказочника в виде похвалы говорят: «Ну и врет же! И откуда, что у нево берется...» Да и сами они не склонны ставить себе свое искусство в особую заслугу. Просто — хорошая память. А в общем баловство.

Тем не менее хороший сказочник заметно выделяется на общем фоне. Да и память у него другого рода, чем, например, у человека, знающего наперечет всех деревенских лошадей. Во всяком случае, сказочник — не простой запоминатель и передатчик текстов. Попросите его сразу же повторить только что рассказанную сказку, и живые образы во второй передаче превратятся в сухие отвлеченности. Сам он остынет, завянет.

Сказки сказывает Федор Иванович с молодых лет. Раньше он, по его словам, обладал хорошей памятью и запоминал новую сказку с первого раза. Теперь остарел и все стало забываться. Человек он простой, неграмотный. Всю жизнь, подобно всем, ковырялся в земле, находился в постоянной вражде со своими лошадьми и собаками. Ездил в тайгу, иногда бил медведей, иногда конокрадов, иногда свою жену. В хорошие годы насыпал полные амбары хлеба, много пил и гулял.

В его воспоминаниях, как и у всех, фигурируют прежде всего урожаи и тайга. Иногда вино и лошади, иногда нечистая сила, с которой бывает часто много неприятностей. Все остальное вертится вокруг этого.

Он не ожесточен, не обижается на жизнь, несмотря на то, что все старые устои с треском рушатся на его глазах. Иногда жалеет, что ничему не обучался. «И из меня, говорит он, какой-нибудь дурак вышел бы, если бы учиться»...

Сказывать сказки Федору Ивановичу приходилось много и часто. «На мостах» (дорожная повинность при царе), в тайге, в «беседах», просто длинными зимними ночами — их требовали от него и сейчас еще требуют. Многолетняя практика выработала у него здесь опытность и спокойную уверенность. Он не волнуется и не имеет извиняющегося вида, подобно молодым сказочникам. Не заминается и не останавливается, подыскивая слова. Не вскакивает с места и не бегает по избе, как народные актеры. Рассказывая, он неподвижно сидит на лавке, сочно сплевывая и перебирая кисет с табаком. Только в патетических местах делает несколько энергичных жестов.

«Разговор» (диалог), по мнению старика, в сказке самое главное и самое трудное. «Тут одно слово како неладно — и ничего не получатся. Тут надо все быстро делать». Действующие лица у него, действительно, и говорят, и плачут, и сердятся натурально, как живые.

Часто во время сказки раздается взрыв хохота слушателей. Старик пережидает, смеется сам, потом серьезно продолжает сказку дальше. Смех ободряет его.

Как и большинство сказочников, Федор Иванович многому верит из того, что он рассказывает. Поэтому при передаче геройского поступка какого-нибудь «богатыря» он не может удержаться от выражения удивления или восхищения. «Эвот с одного разу зашибил 12 человек. Были же, этаки люди. Ведь не напрасно, пади, это все сказыватца»...

Теперь Федор Иванович часто жалуется на свою память. Это, конечно, отрицательным образом отзывается на сказках. У старика, по-прежнему, и уверенность и стремительность, но в сказке часто чувствуются перебои, сюжетная схема местами очень оголяется, превращается в простое изложение событий. Тем не менее это — не монотонная тягучка какого-нибудь старца, по обязанностям к внучатам, исполняющего роль сказочника.

Читайте также: